Джеффри Форд
Сотворение человека
Creation - 2002
World Fantasy Award, 2003 // Рассказ (Short Fiction)
(номинировался на Hugo и Nebula в разделе Short Story)



    О сотворении человека я узнал от миссис Гримм, в подвале ее дома, стоявшего неподалеку от нашего, сразу за углом. Помещение тускло освещалось лампой с абажуром из разноцветного стекла, висевшей над бильярдным столом. В углу находилась барная стойка, а над ней размещалась электрическая реклама: слова "Золото Рейна" и изображение пивной банки, из которой золотистое пиво лилось бесконечной струей в никогда не переполнявшийся высокий стакан. Со дна стакана, полного сверкающей стеклянной жидкости, безостановочно поднимались яркие пузырьки.
    - Кто сотворил вас? - спрашивала миссис Гримм, заглядывая в маленькую книжку с пастельных тонов иллюстрациями, представлявшими муки грешников в аду и облачные райские кущи, населенные ангелами. У нее был крючковатый нос, как у ведьмы, сросшиеся на переносице брови и блестящая фарфоровая кожа, казалось, готовая треснуть и расколоться по линиям морщинок. Отсутствие хмурой гримасы у нее на лице уже означало улыбку, но она пекла для нас яблочные пироги на Хэллоуин и пастилки в виде фигурок волхвов на Рождество. Я часто задавался вопросом, откуда она столько всего знает про Бога, и рисовал в тетрадке святых с нимбами и в сутанах, играющих в бильярд и пьющих пиво ночью у нее в подвале.
    Мы, дети, листали наши катехизисы в поисках правильного ответа, но Эми Лэш неизменно опережала всех: "Меня сотворил Бог", - говорила она.
    Ричард Антонелли вскакивал с места и принимался прыгать по подвалу, издавая неприличные звуки губами, а миссис Гримм укоризненно качала головой и говорила, что Бог всё видит. Я никогда не прыгал и никогда не высказывался без очереди по двум причинам. Во-первых, я всегда помнил о "десятом размере", как называл мой отец свой увесистый ботинок. Во-вторых, я был слишком занят наблюдением за световой рекламой над баром: всё ждал, когда же пиво наконец перельется через край. От своих наблюдений я отвлекался только в одном случае: когда миссис Гримм рассказывала нам о сотворении Адама и Евы. Создав мир, Бог от преизбытка любви сотворил также Адама и Еву. Он вылепил Адама из глины и вдул в него дыхание жизни, а потом сразу же усыпил, украл у него ребро и создал женщину. После картинки с изображением охваченных пламенем голых мужчины и женщины, которых кусают черные змеи и тычет вилами розовый демон с рогами и перепончатыми крыльями, больше всего мне нравилась иллюстрация к истории о сотворении Адама. Бородатый Бог в ниспадающем свободными складками одеянии наклонялся над глиняным человеком и вдыхал в него серо-голубую жизнь.
    Дыхание жизни напоминало сильный осенний ветер, пролетающий сквозь мое сознание и приносящий с собой самые разные вопросы, которые, подобно смерчу сухих листьев, на миг заслоняли от меня восхитительную струю золотистого пива. Ощущал ли Адам во рту вкус земли в первые мгновения жизни? Чувствовал ли, как борода Бога щекочет ему подбородок? Когда он спал, видел ли во сне, как Бог вынимает у него ребро, и раздался ли треск, когда оно отделилось от позвоночника? Как он относился к Еве и к тому факту, что она являлась единственной претенденткой на роль жены и он не имел никакого выбора? Радовался ли он, что она не Эми Лэш?
    Позже я спросил отца, что он думает о сотворении Адама, и он дал мне ответ, который неизменно давал на все вопросы, касающиеся религии. "Послушай, - сказал он, - это красивая сказка, но после смерти ты становишься кормом для червей". Однажды моя мать заставила его пойти со мной в церковь, когда заболела, и он сел в первом ряду, прямо напротив священника. Пока прихожане преклоняли колена, а потом стояли навытяжку и пели, он сидел нога на ногу, со сложенными на груди руками, и наблюдал за происходящим. Когда зазвонили в маленький колокольчик и все принялись бить себя в грудь, он громко расхохотался.
    Что бы я ни узнавал из катехизиса о Боге, преисподней и десяти заповедях, игнорировать мнение отца я никак не мог. Он работал на двух работах, обладал могучей мускулатурой и однажды, когда соседский доберман размером с пони взбесился и набросился на маленькую девочку, шедшую со своим пуделем по нашей улице, он выбежал из дома с бейсбольной битой, одной рукой подхватил девочку и забил до смерти пса, попытавшегося вцепиться ему в горло. При этом он не выронил зажатой в уголке рта сигареты, которую, когда все кончилось, вынул лишь для того, чтобы обнять и успокоить плачущую девочку.
    "Корм для червей". С этой мыслью и с коричневым бумажным пакетом, содержавшим все необходимое, я пролез сквозь дыру в сетчатой металлической ограде и направился в лес, начинавшийся за школьным двором. Лес тянулся на многие мили, и по нему можно было блуждать час за часом, не выходя на открытое пространство или к заднему двору какого-нибудь дома. Ричард Антонелли охотился там на белок с духовым ружьем, а Бобби Ленон и его приятели ходили туда по ночам, разжигали костер и пили пиво. Однажды, исследуя местность, я нашел промокший от дождя журнал "Плейбой", а в другой раз мертвую лису. Ребята говорили, что в лесном ручье, вьющемся между деревьями, есть золото и что далеко-далеко в чаще скрыта глубокая долина, куда уходят умирать олени. Много лет ходили слухи, что в лесу живет обезьяна, сбежавшая из странствующего цирка в Брайтуотерсе.
    Была середина лета, стрекотали стрекозы, белки прыгали с ветки на ветку, вспугнутые ласточки стремительно разлетались в стороны. В прорехи зеленого шатра над головой било солнце, разливаясь дрожащими лужицами света по усыпанной хвоей земле. В одном из таких пятен света я занялся сотворением человека. За неимением глины в качестве тела я использовал старое бревно. Руками служили длинные пятипалые ветви, уложенные мной перпендикулярно туловищу, а ногами - две молодые березки, достаточно гибкие и упругие, чтобы резво бегать и прыгать. Я уложил деревца в основании бревна под углом друг к другу.
    Из огромного куска коры, отодранного от дуба, я сделал голову. На него я положил две красных сыроежки вместо глаз, два раковинообразных капа вместо ушей и сухой стручок вместо носа. На месте рта я просто проковырял перочинным ножиком дырку. Прежде чем пристроить к макушке волосы из папоротника, я засунул под кусок коры предметы, способные, по моим представлениям, посодействовать процессу оживления: пушистый одуванчик, перышко кардинала, прозрачный кусочек кварца и двадцатипятицентовый компас. Из листьев папоротника получилась сногсшибательная прическа, а из сорняков с вьющимися усиками вышла внушительная борода. В руку человека я вложил орудие для охоты: длинную острую палку длиной ровно в мой рост.
    Потом я встал и оценивающим взглядом посмотрел на творение своих рук. Человек выглядел замечательно. Казалось, он вполне готов ожить. Я вытащил из бумажного пакета катехизис, опустился на колени и, наклонившись к правому уху существа, стал шепотом задавать все вопросы, которые когда-либо задавала миссис Гримм. Когда я дошел до вопроса "Что есть ад?", левый глаз скатился с деревянного лица, и мне пришлось положить его на место. Задав последний вопрос, я быстро пообещал никогда не красть у него ребро.
    Засунув книгу обратно в пакет, я вынул оттуда чисто вымытую баночку из-под детского питания, плотно закрытую завинчивающейся крышкой. Когда-то в ней находился ванильный пудинг, любимое лакомство моей маленькой сестренки, но теперь содержалось дыхание. Я попросил отца дунуть в баночку. Ничего не спрашивая и не поднимая взгляда от программы скачек, он глубоко затянулся сигаретой и выпустил в банку длинную струю серовато-голубого дыма. Я моментально завернул крышку и сказал спасибо. "И не говори, что я никогда тебе ничего не давал", - проворчал отец, когда я бросился в свою комнату, чтобы рассмотреть баночку под яркой настольной лампой. Дух жизни кружился в ней, постепенно становясь невидимым.
    Я поднес драгоценный сосуд вплотную ко рту своего человека, отвернул крышку и осторожно вылил все дыхание жизни, до последнего атома. Поскольку оно было невидимым, я держал опрокинутую баночку очень долго, чтобы он выпил все содержимое без остатка. Отняв наконец сосуд от его рта, я услышал шум ветра в листве и спиной почувствовал прохладное дуновение. Я вскочил на ноги с таким чувством, будто за мной кто-то наблюдает. Я испугался. Следующий порыв ветра привел меня в совершенный ужас, поскольку мне померещился в нем тишайший шепот. Выронив банку, я помчался прочь и бежал без остановки до самого дома.
    Вечером, когда я лежал в своей постели в темной комнате, а сидевшая рядом мама гладила меня по коротко стриженной голове и тихо пела "Когда явится Истина", я вспомнил, что оставил катехизис в коричневом пакете рядом с телом деревянного человека. Я мгновенно притворился спящим, чтобы мама ушла поскорее. Она в конце концов почувствовала бы мою вину, если бы осталась. Едва лишь дверь за ней закрылась, я начал беспокойно ворочаться, думая о своем человеке, который лежит посреди темного леса, один-одинешенек. Я заснул под пение ранних птиц на рассвете нового дня и во сне увидел себя в подвале миссис Гримм, в окружении святых. Прекрасная женщина-святая, с воткнутым прямо в середину лба шипом розы, сказала мне: "Твоего человека зовут Кавано".
    - Эй, но так зовут владельца гастронома в городе, - сказал я.
    - Там торгуют отличным зельцем, - сказал святой с ягненком под мышкой.
    Еще один высоченный бородатый святой концом кия сдвинул нимб на затылок, а потом наклонился надо мной и спросил:
    - Зачем Бог создал тебя?
    Я потянулся за катехизисом, но вспомнил, что оставил книжку в лесу.
    - Ну же, - сказал он. - Это один из простейших вопросов.
    Я перевел взгляд на барную стойку, пытаясь потянуть время, пока вспоминаю ответ, и в этот момент стеклянное пиво перелилось через край стакана и потекло на пол.
    На следующий день мой человек по имени Кавано исчез. На месте, где он лежал накануне, не осталось ровным счетом ничего. Ни красного перышка, ни прозрачного камушка. Не то чтобы кто-то случайно наткнулся на него и злоумышленно раскидал части тела в разные стороны. Я обыскал все вокруг. Вне всяких сомнений, он просто встал с земли, взял свое копье и мой коричневый бумажный пакет с катехизисом и ушел глубоко в лес.
    Я стоял на месте, где создал и оживил Кавано, и словно наяву видел, как он идет размашистым упругим шагом на своих березовых ногах, раздвигая руками-ветками колючие кусты, с развевающимися на ветру папоротниковыми волосами. Своими красными глазами-сыроежками он видел первый день своей жизни. Интересно, думал я, испытывает ли он такой же страх жизни, какой заставил меня сотворить его, - или с дыханием моего отца ему передалась мрачная отвага человека, готового стать пищей для червей? Так или иначе, теперь Кавано нельзя разобрать на части: не убий. Чувствуя ответственность за свое творение, я отправился на поиски деревянного человека.
    Я двинулся вдоль ручья, решив, что он сделал бы то же самое, и стал углубляться все дальше в лес. Что я скажу Кавано, думал я, когда наконец мы встретимся и он откроет грубо вырезанную дыру рта, чтобы задать мне вопрос? Я сам не понимал толком, зачем создал его, но это явно имело какое-то отношение к отцовскому образу смерти как медленного гниения под землей, холодного сна без сновидений, длящегося дольше вечности. Я миновал место, где однажды нашел мертвую лису, и там обнаружил следы Кавано - маленькие круглые ямочки во влажной земле, оставленные березовыми ногами. Я остановился и поглядел по сторонам, напряженно всматриваясь в густые заросли колючих кустов и деревьев, но не заметил никакого движения, лишь бесшумно падал одинокий сухой лист.
    Я миновал заповедный храм братьев Антонелли, под односкатной крышей которого они развешивали на просушку беличьи шкурки и варили чай из сассафраса. Я даже обогнул пруд, прошел мимо обугленного молнией дерева, обвитого черной лентой отставшей коры, и очутился в совершенно незнакомой части леса. Кавано, казалось, постоянно держался чуть впереди меня. Похожие на змеиные норки следы, согнутые и сломанные ветки кустов и непрерывный, чуть слышный шепот легкого ветерка, тянувшегося за ним подобием кильватерной струи, увлекали меня все дальше и дальше, покуда на лес не начала медленно опускаться тьма. Тогда я вдруг подумал о доме: о матери, готовящей ужин; о сестренке, играющей на одеяле, расстеленном на кухонном полу; о "Чернильных пятнах", поющих из "Виктролы" [1]. Круто развернувшись, я во все лопатки побежал назад и несколько минут спустя услышал громкий крик, не птичий, не звериный и не человеческий, а похожий на треск толстой ветви, отламывающейся от древнего дуба.
    До конца лета я старался держаться подальше от леса. Я играл в баскетбол и войнушку со своими приятелями, совершая набеги на задние дворы соседских домов, ходил в кондитерскую лавку за комиксами и поздним вечером смотрел по телевизору ужастики. Я получил страшную головомойку за потерю катехизиса и на месяц лишился всех карманных денег. Миссис Гримм сказала, что Бог знает о потере книжки и что она сможет выдать мне новую через несколько недель. Я представил, как она отправляет в небесную канцелярию конверт с письмом. Тем временем мне пришлось пользоваться катехизисом Эми Лэш. Она наклонялась близко ко мне, водя пальцем по каждой строчке, которая читалась вслух, и когда миссис Гримм, застигнув меня за созерцанием бесконечно льющегося пива, задавала мне какой-нибудь вопрос, Эми почти беззвучным шепотом подсказывала ответы и выручала меня. И все же я никак не мог забыть о Кавано. Я думал, что мое чувство ответственности пройдет со временем, но с течением дней оно разрасталось во мне, словно сорная трава.
    Одним жарким днем в конце июля я сидел в своем тайном убежище, в образованной низко свисающими ветвями форзиции беседке в дальнем углу сада, читая последний выпуск "Ника Фьюри". Стоило лишь мне на миг закрыть утомленные глаза, как перед моим мысленным взором возникло лицо Кавано. Теперь, когда он был живым, листья покрыли все его тело, руки и ноги. На шее у него красовалось ожерелье из ягод черники, папоротниковые волосы отросли и стали темно-зеленого цвета. Говорю вам, я не просто грезил наяву. Я действительно видел Кавано, видел, что он делает и где находится в данную минуту. Он использовал свое копье в качестве посоха, и мне вдруг пришло в голову, что он, конечно же, вегетарианец. Его длинные тонкие ноги слегка подогнулись и бревнообразное туловище чуть накренилось, когда он откинул назад голову из кривоватого куска коры и уставился глазами-сыроежками на луч солнца, пробивающийся сквозь листву. В столбе яркого света кружилась тонкая золотая пыльца; бурундуки, белки и олени бесшумно собирались вокруг; ласточки слетали к нему на голову, коротко поклевывали волосы и мгновенно упархивали прочь. Лес в благоговейном молчании наблюдал за ним - плотью от плоти своей, - постигавшим красоту солнца. Я не знаю, какие легкие, какие голосовые связки пришли в действие, но он испустил стон - жуткий звук, подобный которому я слышал лишь однажды, когда смотрел на спящего отца, мучимого кошмаром.
    Я ходил в свою беседку под цветущей желтыми цветами форзицией каждый день, чтобы следить за жизнью деревянного человека. Мне требовалось лишь спокойно посидеть несколько минут в ожидании дремоты, а потом закрыть глаза и мысленно завернуть за угол, пролететь мимо школы, над верхушками деревьев, а потом спуститься под прохладную зеленую сень леса. Много раз я видел Кавано просто стоящим неподвижно, словно глубоко потрясенным жизнью, и много раз бесцельно бродящим по еще неисследованным уголкам своего Эдема. Каждое такое видение вызывало у меня смешанное чувство страха и восторга, какое охватило меня чудесным ветреным днем в начале августа, когда я увидел деревянного человека на берегу пруда, где он сидел, держа катехизис вверх ногами, подперев рукой голову и водя пальцем-прутиком по строчкам.
    Однажды я увидел, как он наткнулся в лесу на след от костра и разбросанные вокруг пивные банки, оставленные компанией Ленона. Он поднял полураздавленную банку с остатками пива на дне и допил до конца. Обычно еле различимая дыра рта внезапно растянулась в широкой улыбке. Когда в руках у него появилась мятая пачка "Кэмела" и коробок спичек, я понял, что он следит за кутежами Ленона, Чо-чо, Майка Стоуна и Джека Харвуда, прячась в окутанных тьмой кронах деревьев. Он прикурил, и из затылка у него выползла тонкая струйка дыма. Голосом, похожим на треск сухой ветки, он проговорил: "Мать твою".
    Больше всего я удивился, когда однажды он вышел на опушку леса и приблизился вплотную к дыре в сетчатой металлической ограде. На игровой площадке за полем он увидел Эми Лэш: она раскачивалась на качелях, юбка красного ситцевого платья раздувалась колоколом, и блестящие светлые волосы буйно развевались. Он задрожал, словно земля у него под ногами содрогнулась от подземного толчка, и издал тонкий писк наподобие воробьиного. Довольно долго он сидел на корточках возле этой двери в широкий незнакомый мир, а потом, собравшись с духом, вышел на поле. Похоже, Эми сразу его почуяла: она повернула голову и увидела идущего к ней Кавано. С пронзительным визгом она спрыгнула с качелей и пустилась наутек. Кавано, испуганный визгом, бросился обратно в лес и не останавливался, покуда не добежал до обугленного молнией дерева.
    Наконец мне прислали откуда-то свыше катехизис, лето кончилось, и начались школьные занятия, но я все равно каждый день ходил в свое убежище в углу сада и наблюдал за деревянным человеком, который вытаскивал золотые монеты из лесного ручья или следил, задрав голову, за белкой или птичкой, перепрыгивающей с ветки на ветку. Близился Хэллоуин, и я сидел в своей беседке, вгрызаясь в один из яблочных пирогов миссис Гримм, когда вдруг осознал, что мое тайное убежище перестало быть тайным. Цветы и листья форзиции давно облетели. "Скоро зима", - сказал я, выпустив изо рта облачко пара, и перед моими глазами мелькнуло видение Кавано: покрывавшие тело листья покраснели, папоротниковые волосы побурели и безжизненно обвисли. Я увидел, как он стоит в храме мертвых белок и осторожно дотрагивается до распятой на стене шкурки. Березовые ноги чуть не переломились, когда он рухнул на колени и испустил горестный стон, пронзивший мне душу и оставшийся в памяти.
    Поздним вечером несколько недель спустя эхо ужасного стона по-прежнему звучало в моем уме, и я никак не мог заснуть. В тишине спящего дома я услышал шаги отца, вернувшегося со второй работы. Не знаю, почему вдруг я решил открыться отцу, но мне нужно было выговориться. Если бы я продолжал держать все в себе, мне пришлось бы просто убежать из дома. Встав с постели, я на цыпочках прошел по темному коридору мимо спальни сестренки и услышал ее тихое посапывание. Отец сидел в столовой комнате, поглощая холодный ужин и читая газету при тусклом свете, проникавшем с кухни. Едва лишь он взглянул на меня, я расплакался. Следующее, что я помню, это сильную руку, обнявшую меня за плечи и знакомый запах машинного масла. Я думал, он пренебрежительно рассмеется или сердито разорется, но выложил все единым духом. Однако он придвинул стул, и я сел, вытирая мокрые глаза.
    - Что мы можем сделать? - спросил отец.
    - Мне только нужно сказать ему одну вещь, - сказал я.
    - Хорошо, - сказал отец. - В субботу мы с тобой пойдем в лес и попробуем найти его. - Потом он велел мне описать Кавано и, внимательно выслушав меня, заметил: - Похоже, он крепкий малый.
    Мы перешли в гостиную и, не зажигая свет, сели на диван. Отец зажег сигарету и рассказал мне о лесе своего детства, об огромном густом лесе, где он ставил силки на норок и видел орлов, где они с братом целую неделю жили одни, самостоятельно добывая себе пропитание. В конце концов я заснул и лишь на миг пробудился, когда он нес меня в постель.
    Прошла неделя, и в пятницу я лег спать с надеждой, что отец не забудет о своем обещании и не отправится на ипподром. Однако рано утром он разбудил меня, прервав сон, в котором Эми Лэш хлопала меня по плечу и говорила: "Шевели своей свинцовой задницей". Он состряпал яичницу с беконом - единственное блюдо, которое умел готовить, - и налил мне кофе. Потом мы надели куртки и вышли из дома. Дело шло к середине ноября, и день был холодный и пасмурный. "Свежо, однако", - сказал отец, когда мы завернули за угол, направляясь к школе, и больше не произнес ни слова, покуда мы не углубились в лес.
    Я вел отца по лесу, словно экскурсовод: показал ручей, полянку, где я создал своего человека, храм мертвых белок. "Очень интересно", - говорил он всякий раз и время от времени между прочим сообщал мне названия разных кустов и деревьев. Холодный ветер гонял сухие листья между темными стволами, и при сильных порывах они налетали на нас шуршащими волнами. Ходоком отец был отменным, и к полудню мы покрыли миль десять, оставив позади все места, до которых я мечтал когда-нибудь добраться. Мы обнаружили огромное поваленное дерево с вывернутыми из земли узловатыми перепутанными корнями и пересекли две голые холмистые равнины. В надежде услышать знакомый шепот я постоянно напрягал слух, улавливая даже самые тихие звуки - слабый треск ветки, отдаленное карканье вороны.
    Ближе к вечеру небо потемнело и заметно похолодало.
    - Послушай, - сказал отец. - У меня сейчас точно такое чувство, какое я испытывал, когда охотился на оленя. Он где-то рядом. Нам нужно просто перехитрить его.
    Я кивнул.
    - Я останусь здесь и буду ждать, - сказал он. - А ты пойдешь вперед по тропе - только, бога ради, очень тихо. Возможно, увидев тебя, он бросится назад - тут-то я его и поймаю.
    Я сомневался в разумности предложенного плана, но понимал, что так или иначе, а действовать надо.
    - Будь начеку, - предупредил я. - Он большой и вооружен палкой.
    Отец улыбнулся.
    - Не беспокойся за меня, - сказал он и поднял ногу, демонстрируя свой "десятый размер".
    Я невольно рассмеялся, а потом повернулся и двинулся вперед осторожным шагом.
    - Иди минут десять и внимательно смотри по сторонам, - крикнул отец, когда я подошел к повороту тропы.
    Оказавшись в одиночестве, я засомневался, что мне очень уж хочется найти своего человека. Затянутое облаками небо над лесом, темное и пустынное, нагоняло страх. Я рисовал в своем воображении схватку отца с Кавано и задавался вопросом, кто же из них победит. Когда я отошел на достаточно большое расстояние, чтобы почувствовать острое желание развернуться и бегом броситься назад, я все же усилием воли заставил себя дойти до следующего поворота тропы. Еще немного, говорил я себе. В любом случае он наверняка уже распался на части, убитый холодным дыханием зимы. Но потом я поднял взгляд и впереди, за низко свисающими ветвями, увидел долину, куда уходили умирать олени.
    Я осторожно подобрался к краю обрыва и скользнул взглядом по крутому откосу, сплошь покрытому терновником и сорной травой, в самом низу которого росли деревья с густым темным подлеском. Долина представляла собой огромную круглую впадину, похожую на след метеорита, упавшего на землю в глубокой древности. Я подумал о драгоценном кладе оленьих рогов и костей, погребенных под слоем мертвых листьев внизу. Стоя там, на краю обрыва, я почувствовал, что почти постиг тайну жизни древнего леса. Я понял, что должен показать долину отцу, но еще не успел сдвинуться с места, как увидел, услышал какое-то движение ниже по склону. Прищурившись, я различил в темноте неясную, расплывчатую фигуру, наполовину скрытую за стволом высокой сосны.
    - Кавано! - крикнул я. - Это ты?
    В наступившей тишине я услышал глухой стук падающих на землю желудей.
    - Ты здесь? - спросил я.
    Раздался ответ: ужасающий звук, нечто среднее между человеческим голосом и протяжным стоном ветра:
    - Зачем?..
    - Ты в порядке? - спросил я.
    - Зачем?.. - прозвучал тот же вопрос.
    Я не знал зачем и пожалел, что вместо вопросов не нашептал своему человеку ответы из катехизиса в день, когда вдохнул в него жизнь. Я долго стоял неподвижно и смотрел вниз; с неба начали падать легкие снежинки.
    Вопрос прозвучал снова, на сей раз еле слышно, и я чуть не расплакался при мысли о том, что сделал. Внезапно мне вспомнилась бесконечно льющаяся струя пива в подвале миссис Гримм. По крайней мере, хоть что-то. Я наклонился над краем обрыва и, почти не сомневаясь, что лгу, крикнул: "От преизбытка любви!"
    До меня донесся едва различимый шепот: "Спасибо…"
    А затем я услышал тихий треск ветвей, глухой удар о землю и понял, что мой человек распался на части. Я снова напряг зрение и вгляделся в темноту, но уже не увидел там никакой фигуры.
    Вернувшись назад по тропинке, я нашел своего отца сидящим на поваленном дереве с сигаретой в зубах.
    - Ну как? - спросил он, завидев меня. - Видел что-нибудь?
    - Нет, - сказал я. - Пошли домой.
    Должно быть, он заметил что-то в моих глазах, поскольку спросил:
    - Правда?
    - Правда, - сказал я.
    Пока мы шли домой, безостановочно сыпал снег, и, казалось, снегопад не прекращался до самого конца зимы.
    Теперь, имея за плечами двадцать с лишним лет брака и двух коротко стриженных сыновей, я возвратился на прошлой неделе в родной городок. На месте вырубленного леса и снесенного здания старой школы ныне простираются новые кварталы, где названия улиц напоминают об утраченном: Вороний проезд, Олений проспект, Ручьевое шоссе. Мой отец по-прежнему живет в нашем старом доме. Мама умерла несколько лет назад. Моя младшая сестра замужем, живет в одном из северных штатов и растит двух сыновей. У отца опухоль почки, и он страшно исхудал: его некогда мускулистые руки усохли и стали не толще веток. Он сидел за кухонным столом, изучая программу скачек. Я попытался убедить его бросить работу, но он помотал головой и сказал:
    - Без работы тоска.
    - Сколько еще ты сможешь ходить в мастерскую? - спросил я.
    - Пока не помру, - сказал он.
    - Как самочувствие? - спросил я.
    - Скоро стану кормом для червей, - со смехом сказал он.
    - Как тебе мысль о смерти, если честно? - спросил я. Он пожал плечами:
    - Это часть игры. Я думал, что когда станет совсем хреново, я вытешу себе гроб и лягу в нем спать. Так что когда помру, вам останется лишь заколотить крышку и зарыть меня на заднем дворе.
    Позже, когда мы смотрели по телевизору бейсбол и я уже выпил несколько банок пива, я спросил, помнит ли он, как мы ходили в лес.
    Отец закрыл глаза и закурил сигарету, словно пытаясь вспомнить.
    - Ах да, припоминаю, - сказал он наконец. Я никогда раньше не задавал такого вопроса:
    - Это ты стоял тогда там за деревом?
    Он глубоко затянулся, медленно повернул голову и уставился на меня без тени улыбки.
    - Понятия не имею, о чем ты говоришь, - сказал он и выпустил изо рта серо-голубое дыхание жизни.

    Перевод: Мария Куренная
    ________
    [1] "Чернильные пятна" - The Ink Spots - негритянский вокальный квартет, выступавший с 1938 г. "Виктрола" - разновидность граммофонов, выпускавшихся компанией "Виктор" в 1906 - 1929 гг.

[Англоязычная фантастика - рассказы]


Сайт создан в системе uCoz