Франклин Кеведо
И у нас появится румянец

"Иностранная литература" 1964 №8


            Так же как и вся Латинская Америка, Чили переживает пору расцвета рассказа, его весну. <..> Совсем недавно я прочел рассказ, который произвел на меня сильное впечатление. Кстати, этот рассказ, "И у нас появится румянец", в конце прошлого года был удостоен первой премии на конкурсе рассказов, организованном издающимся в городе Консепсьон еженедельником "Эль сур".
            Автор этого рассказа, Франклин Кеведо, родился в 1919 году в провинциальном чилийском городке Линарес. Учился он в Вальпараисо. Литературный критик и новеллист, Кеведо вынужден зарабатывать на жизнь, занимаясь не имеющей к литературе никакого отношения работой.
            В рассказе "И у нас появится румянец" — в ограниченном объемом и временем действия произведении — Франклину Кеведо удалось, на мой взгляд, показать ту жизнь, какой живут люди у нас, в Латинской Америке, где мечты простого человека разбиваются при столкновении с жестокой действительностью. Однако надежда не покидает героя. В рассказе Кеведо есть что-то чаплинское. Сколько в нем человеческой теплоты! Это волнующая песнь о наших "маленьких" и забытых людях.
(В.Тейтельбойм, "ИЛ" 1964 №8)


            Вскарабкавшись на осла, я вихрем проносился по улице Санта-Лусиа и возле самой двери нашего дома кричал:
            — Папа, я перебил всех бандитов за холмом!..
            Это было давным-давно, но как сейчас я помню и нашу мостовую, и дома с облупившейся штукатуркой, и мальчишек, которые лихо проезжали на самокатах или играли в "пятнашки" между лачугами и мастерской.
            — Ни одного не оставил в живых!..
            Ты выходил на порог и улыбался.
            — Молодец, сынок, молодец.
            И похлопывал меня по плечу. Ты никогда не обнимал меня. Помню, ты опасался, чтобы я опять не вздумал прокатиться на казенных мулах вместе с дружками из городской полиции — ты не любил их и называл не иначе, как дерьмо.
            Где же сигареты?.. Спички почему-то выскальзывают из пальцев.
            Ослик у меня был что надо, не уступал доброму коню, а бандиты — они все полегли, как дохлые собаки...
            Ты сиял от счастья. Твой сын очень храбрый мальчик, он станет настоящим человеком. А я горделиво выпячивал грудь и старался вытянуться как можно выше перед тетушками.
            — Да, он у меня умный, хороший, немного, правда, озорной. Ну, это ничего, подрастет, станет серьезнее. Вот увидите, увидите...
            Узнав, что я остался на второй год в четвертом классе, тетушки заявили, что нечего зря со мной мучиться, пусть, мол, идет работать. А ты стоял на своем. Мальчик должен учиться, он выйдет в люди.
            Я слышал этот разговор сквозь приоткрытую дверь. Быть может, этой двери уже и нет. Помню, она всегда еле держалась, заплата на заплате,— я еще помогал тебе прибивать на нее фанеру от ящиков из-под сахара.
            — Мальчишка потерял год, потому что он влюблен,— изрекла старшая тетушка.
            Ты расхохотался.
            — Что же может быть утешительнее в его годы, чем любовь?
            Тетушка удалилась, поджав губы.
            В тот день, когда я наконец принес свидетельство об окончании средней школы — с опозданием на четыре года,— все дома сидели за столом, уткнувшись в тарелки.
            Лишь ты взглядом спросил, как дела.
            — Всё в порядке, очень хорошо.
            Ты встал и похлопал меня по плечу. Потом достал бутылку вина.
            — Я же говорил, что из него выйдет толк. За твое здоровье, мальчик!
            — Но мы еще не видели свидетельства,— не преминула вставить одна из тетушек.
            Ты пытался бросить на нее испепеляющий взгляд, ранее зачастую приводивший в ужас всё семейство. Шестьдесят лет нужды и невзгод, однако, сломили тебя, и от этого взгляда осталась лишь гримаса.
            Тетушки всё же смолкли.
            Я помню всё до мелочей. Глаза твои сразу стали добрыми.
            — Сынок (ты всегда говорил "сынок", если хотел подчеркнуть важность разговора), я буду работать ради тебя, ты получишь образование, пусть даже нам никто не станет помогать.
            За столом воцарилось напряженное молчание.
            — Я возьму еще работу, обойду всю округу, зато у тебя будет всё необходимое. И в один прекрасный день на нашей двери заблестит бронзовая табличка "Доктор..."
            У тебя на щеках даже появились ямки.
            Мне всё же кажется, что в конце концов ты потерял веру в меня. Хотя никогда и не говорил мне этого. А быть может, я ошибаюсь, ведь я могу сделать очень многое. Правда, очень многое я откладываю на завтра, на послезавтра...
            Бронзовая табличка так и не появилась на нашей двери. Шли месяцы, а я откладывал учебу, медлил принимать решение. Но теперь всё будет иначе. Клянусь тебе, я буду другим. И ничего, что ты уже никогда не увидишь... И не важно, что у меня слезы на глазах. Тебе не нравились слезы на моих глазах. И всё же ты останешься доволен тем, что я сделаю.
            Я не стал адвокатом из-за того, говорят, что слишком много времени пропадал в кафе. Но я работал, работал в конторе. Никто не сможет упрекнуть меня, я был честным служащим. А ведь легко мог стать мошенником. Ты можешь гордиться, твое имя не запятнано. Что верно, то верно, сложнее стало с тех пор, как я женился. Нам пришлось жить и столоваться у хозяйки, и здесь у нас родился первый ребенок. Мы вынуждены были подлаживаться под настроение хозяйки и кухарки, чтобы достать горячей воды.
            Потом я остался без работы, и ты помогал мне, не жалуясь, ничего не требуя взамен. Наш мальчик рос болезненным, у него развивался рахит, и это тебя тревожило, пожалуй, больше, чем меня. С женой мы постоянно ссорились. На новом месте мне не удалось удержаться и года. Но ты ведь знаешь, это была не моя вина, как толковали. Я не опаздывал на службу и не болтал дни напролет с друзьями о поэзии и о книгах. Нет, поверь мне. Я очень старался, но при первом же сокращении всех новичков уволили.
            Ты уже не сулил мне блестящего будущего — ты говорил, что в нашей жизни прежде всего надо выстоять, нельзя сдаваться. Я не сдавался. Да, у меня есть кое-что сообщить тебе. Книга, о которой я тебе говорил, почти готова. Теперь ты будешь счастлив. Мне всегда хотелось иметь много-много денег и подносить тебе подарки. Я ни разу не говорил тебе об этом и, что еще хуже, не мог сделать этого. А ведь как хорошо было бы купить тебе домишко с садом — ты смог бы оставить непосильную работу, и к обеду у тебя было бы мясо да стаканчик красного вина.
            Ты навещал нас и всем казался спокойным, не отягощенным заботами человеком, довольным своей скромной жизнью. Но я частенько видел, как морозным ранним утром ты семенил на работу — это бывало всегда рано, рабочие еще не уходили на утреннюю смену; а голова у тебя всё белела, белела. В такие минуты у меня крепло убеждение: во что бы то ни стало я должен выбиться в люди, обеспечить тебе покой и достаток.
            Помню, несколько лет назад, я служил уже на новом месте, к рождеству нам выдали денежные премии. Я прикинул в уме, как разделю ее. Тебе я, пожалуй, подарю ботинки — в витрине я присмотрел такие удобные, будто специально предназначенные тому, кто вот уже полвека ходит по косогорам Вальпараисо, собирая деньги за воду.
            На следующий день мы увиделись с тобой.
            — Давай выпьем по кружке пива,— предложил я.
            Ты хотел заплатить, но я не позволил. Это и был мой рождественский подарок. У нас дома не хватало чересчур многих вещей, нужно было еще столько купить жене и сыну. За вторую и третью кружку заплатил ты. Помнишь?
            — Нет, нет! — остановил ты меня.— Дай я заплачу. Конечно, заработок у меня невелик, но зато и расходов меньше. Я не хожу ни в кино, ни в театр. Не люблю я этого. Сплошной обман, кругом подделка. Даже бедняки там, и те фальшивые. В семьдесят лет на женщин денег не тратишь, да и желудок немного требует.
            В тот момент мне показалось, будто передо мной мертвец — ты говорил словно по инерции. Мне пришлось с усилием скрыть охватившее меня волнение. Не знаю, заметил ли ты это. Я постарался перевести разговор на другую тему. Обычно свои планы на будущее я не решался раскрывать. А вот тогда признался — раньше я не говорил с тобой об этом, мне этот план казался самым безрассудным из всех,— я мечтаю стать великим писателем, романистом с мировым именем; настанет день, и я в ореоле славы подъеду к дверям твоего дома — нет, не на осле, а в собственной машине. И ветер, и море, и холмы — всё вокруг предстанет радужным и нежным. И ни тоска, ни унижения не могли заставить меня отказаться от этой затаенной мечты — напротив, ее лелеяли, подогревали, разжигали. Как-то жена заявила мне, что клянет тот день, когда она вышла замуж за человека, у которого нет денег даже на молоко ребенку, я ничего не ответил, но вера в будущее еще более окрепла. Да, сейчас я ничто, однако когда-нибудь буду великим писателем. Я всё ей прощу, мы снова полюбим друг друга, ведь ей и впрямь пришлось много страдать из-за меня. Наш сын уже не будет желто-зеленым, личико его округлится и щечки порозовеют, как у нее в дни нашего знакомства. И у нас появится румянец — даже у того, кто никогда не бывал румян.
            — Знаешь, папа,— сказал я тебе,— в будущем году я собираюсь опубликовать свою книгу. Больше половины у меня уже написано. Это будет роман.
            По правде говоря, в ту пору у меня еще ничего не было — ничего, кроме мечты и каких-то туманных идей.
            — В самом деле? Я так рад. О чем ты пишешь?
            — Роман о жизни в Вальпараисо.
            — Эх, сынок, если бы тебе это удалось, я умер бы счастливым. Ты знаешь, нынче я мало читаю, но раньше очень любил читать.
            Это верно. От тебя я унаследовал страсть к книгам. Но как можно работать над книгой, если ты живешь на чужой квартире с сыном и женой, ожидающей второго ребенка, если из тебя тянут все соки.
            В прошлом году ты очень деликатно спросил меня, как обстоят дела с романом.
            — Не хватает времени, роман требует большой работы. Быть может, месяца через три-четыре закончу.
            — Дай бог, сынок. Я уже очень стар, а мне так хотелось бы увидеть роман напечатанным.
            Да, папа... Я подарил тебе еще двух внуков, но романа ты так и не увидел. Я просто в полном отчаянии. Мне так хочется искупить свою вину. Если бы ты прожил еще годик-два, ты порадовался бы успеху твоего сына — твоему успеху. Но ты ушел, как безвестный обитатель окраин. Напрасно ждал радости победы.
            Но это не важно, папа. Сейчас я тебе всё объясню. Дай только закурю другую сигарету, я что-то плохо вижу. Но это так, пустяки. Искусственное освещение в конторе подпортило мне зрение. Я всё выскажу на кладбище. Не знаю, должен ли сын выступать в таких случаях, но все равно. Я обо всём расскажу, и каким ты был, и расскажу, как изо дня в день у тебя крали радость,— и среди тех, кто обкрадывал тебя, был я.
            Могильщики ждут. Я скажу попозже, в конце. Они ждут. Никто ничего не говорит. Я расскажу о нашей разбитой жизни, о горьком прозябании, расскажу, как целыми днями ты скитался по Вальпараисо, чтобы прокормить себя, чтобы поддержать меня.
            Они уже засыпают тебя землей, папа...

Перевод с испанского: О.Плинк


Классика рассказа ==>
Обратная связь:   fir-vst
Сайт создан в системе uCoz